ЯНВАРЬ

      Алексей уезжал из Хабаровска поступать в университет. Родители были категорически против - ведь его после армии приглашал в пединститут профессор Грибов, с которым он плотно сотрудничал еще до призыва. Алеша конечно же понимал, что там, в Академгородке будет "биться" весь молодой цвет страны, но ему было необходимо попробовать силы. Да и пять лет разлуки с родными местами тоже недешево стоят. Поэтому будет не смертельно, если в этой попытке удача и не улыбнется - ведь в конце-то концов всегда есть "запаска" - родимый пединститут. Но было еще нечто такое, что не давало уехать, хотя и понимал: тянуть с отъездом нельзя - могут не принять документы. Дело в том, что Марина в этом году закончила школу и окончательно решила поступать в смешной институт - в "железку". Ее мамочка сильно ревновала их друг к другу и не давала встречаться, хотя главного между ними не произошло. Но это внешнее сопротивление их подгоняло и распаляло. Они уже строили планы вместе рвануть из отчего дома - ведь пока так мало видели: Алеша отслужил свою службу в армии совсем рядом - в двух шагах от Хабаровска.
      И вот открылось, что Маринка не хочет с ним уезжать - значит не любит его, значит не так ей желанен, как раньше. Что ж, может быть это - к лучшему, и он за годы учебы многое передумает и перечувствует. Но почему так тревожно в душе?
      Вот сейчас на прощанье он войдет к ней, милой, желанной. И все будет как следует быть, или по крайней мере узнает всю правду, потому что больше невмоготу оставаться разорванным надвое. Но Алексей почему-то медлил и медлил. Много курил, в который раз огибая знакомый в мельчайших деталях милый дом. Мысли его то пульсировали в горсти, то разбегались. А сердце скакало неистовым кузнечиком (не лягушкой!), как когда-то на старый Новый год.
      Он снова оглядел скромный дворик. Сколько раз они здесь прятались и целовались, продрогнув на знобком ветру Амурского бульвара. Вот уж труба так труба. Все вечера и утра были их. И за спинами невидимо вырастали пушистые крылья. Неужели все это - лишь ветер и дым?
      Сегодня - его последний шанс услышать ответ. Алексей шел к родному дому и молился только об одном - чтобы там не было сейчас ее мамы. Горло огромного букета перетянуто бечевкой - надо развязать, но пальцы не слушаются совсем. Он рубанул рукой воздух, перемахнул последний пролет лестницы и нажал на звонок.
      Вечером он домой не вернулся.
      И на самолет опоздал.
 

*

ФЕВРАЛЬ

      Мой любимый преподаватель Виквик жил в самом центре, на улице Ким Ю Чена. А я была, наверное самая шкодливая из его не учтенных РОНО учениц. Кстати, зовут меня Даша, а он называл Двашечкой. Я училась в школе с медицинским уклоном и тихо сохла по мединституту местного разлива. Но в химии, честно говоря, не рубила совсем - ну ни в челюсть ногой. А главное - и не хотела, хотя довольно самоуверенно заявляла, что кровь из носу поступлю.
      Мы с Виквиком с космической скоростью проскакивали каждый новый раздел программы. "Остальное - на дом" - это я его умоляла, ластясь, как котенок. А потом забиралась с ногами на тахту под плед и, обняв его руку и потихоньку подталкивая горячими апельсинками (они у меня были что надо), жадно рассматривала альбомы сюрреалистов: ах, Дали, ах, Магритт. Требовала новых и новых анекдотов или историй о дальних поездках по свету да про то, как он влюблялся и как эти самые влюблялись в него. Но всегда, лишь только поспевал чай, я деловито и быстро смывалась - до следующего урока.
      Иногда приводила к Виквику своих поклонников - однокашников. После каждого посещения дня два-три они поджидали моего Гуру молчаливой шоблой в теньке у подъезда - как бы испытывали на испуг, но прикурить не просили и вообще языков не распускали. Если мои ребятки были под газом, то приходилось выходить из укрытия и "заступаться" - мне нравилась роль Спасительницы жизни. Но вообще-то я обожала сталкивать мужиков лбами. Виквик всегда без упреков терпел, хотя и знал, что добром это не кончится.
      Промелькнуло лето, и я на удивление проскочила "входные" без троек, поступила в вожделенный мед, но недоучившись и двух лет выскочила замуж за моего безлошадного офицерика и укатила пылиться в Монголию.
      В родных местах не была уже целую вечность, и только сейчас мы вернулись всей семьей обратно. Точнее - тем обглоданным жизнью и бытом остовом, что уцелел от нашего полусчастливого суденышка.
      Почему-то меня никак не отпускает ощущение, что до сих пор так и не сделано что-то очень простое, но важное. Иногда прохожу по братской улице Ким Ю Чена - мимо его небольшого дома, и сердце в этом месте слегка запинается. Вспоминаются и Дали, и любимые его поговорки, и причудливая мозаика незавершенных жарких касаний. Хотя зачем мне все это теперь?
      И все-таки в один невеселый пасмурный день я зашла, предупредив невесть кого (а может быть - и вспугнув) нашим условным звонком. Надо же, он, оказывается помнит свою шкодливую Двашечку. Много ли было у него других учениц? Он мягко улыбнулся и сказал, что давно не преподает. Я так и не смогла уйти от него без крепкого чая.... Да! Он пишет теперь волшебные детские сказки.

*

МАРТ

      Хорошо в женский день женщине расслабиться. Вся прошедшая жизнь представилась Гале в виде смены пейзажей за окном бешено летящего локомотива. Был разгон после станции Детство - до станции Первая любовь. Потом - грохот и мельканье мостовых ферм - словно гулкие и тесные школьные коридоры. А затем - простор и вольница взрослой жизни. И вот она уже вцепилась в поручни и мчится от станции к станции, из города в город, от мужчины к мужчине. Бесконечные переезды, смена друзей и работ, но на каждой из них победа Гали над сердцем непосредственного начальника была словно ступенька на лестнице, которая вела к неким высотам, теряющимся пока в облаках. И даже последняя, задержавшаяся у Гали фамилия - Поршнева.
      Да, она энергичненько проработала в предшествующей жизни лобком и , наконец, совсем уже собралась успокоиться, чтобы, приняв образ благопристойной матроны, ненавязчиво поучать и направлять молодых девчонок осторожной, но твердой рукой. Себя она давно не считала ни конторской, ни аппаратной шлюхой. Со всеми потрохами зависящим от нее окружающим даже в страшном сне не приходило в голову употреблять эти бестактные слова по отношению к своей столь уважаемой коллеге.
      Но нынче Галя вновь вошла во вкус жизни, и теперь у нее есть свой молодые дерзкие мужчины - протеже. И она со сладостью ощутила, как уже на новых карьерных перегонах ветер продолжает срывать железными пальцами ее одежонку. На холеной коже Гали порой проступают легкие ушибы и потертости, но она, как последняя наркоманка, уже не может отказаться от гонки в этой прекрасной, взбалмошной жизни.
      Наверное, не поставлена еще та стрелка, и не родился еще тот стрелочник, которые смогли бы перевести этот суперлокомотив в тихий семейный безвыходный тупичок.

*

АПРЕЛЬ

      У моего благоверного что-то застопорилось, и вот-вот поломается его любимая игрушка - диссертация. Вообще-то она давно уже написана, но дальше - ни шагу. Все упирается в обсуждение на кафедре. Режут и режут его. Паразиты. А после новогоднего бала в родном институте, куда мы решили сходить вместо дежурного визита к родителям, я почуяла, что действовать надо потоньше и совсем по- другому.
      Но вот пришла зима, и весна уже на исходе, а воз и ныне там. Ну нет, дело так не пойдет. Разведка - это муж - донесла, что научный руководитель отправился за город готовить к дачному сезону свой домик. И что от помощи молодежи он в принципе не отказался бы.
      Итак, заметано. Адрес и дорога известны. Значит - в путь. Мы с мужем приехали к Андрею Васильевичу в пятницу. Мой ринулся в бой, и они вдвоем быстро расправились с домом, потом перешли возиться в сарай, а я занялась генеральной уборкой. Все дымило в руках, время сквозило, как птица. Мужчин ждал сюрприз в виде сервированного стола, когда у мужа прямо в сарае прихватило сердце.
      Вызвали скорую - отвезли.
      Чтобы не возвращаться в город и быть поближе к больнице, я осталась у Андрея Васильевича. Он был предельно галантен, всепонимающ и как-то очень бережен ко мне. Ох, и силен мужик.
      Мужа подробно обследовали (я пару раз успела его навестить) и через неделю отпустили с миром.
      А вскоре мой ненаглядный окончательно поправился и успешно защитился.
      ВАК он прошел тоже единогласно.

*

МАЙ

      В двухдневный пансионат хорошо ездить компанией.
      Это я знал, и когда наша "команда" по разным обстоятельствам распалась, то заскучал. Но что делать - механизм был взведен. И вот мы уже в сосновом бору. В первый же вечер познакомился с двумя подружками, причем довольно банально - на "скачках". Они пригласили к себе, но тут ввалился какой-то старый хмырь и перетянул всех в свой номер. Да, это был опытный медвежатник, а может быть - лесоруб.
      Вначале он громогласно пообещал, что сегодня у нас будет безалкогольная свадьба. А мне шепнул: "Потом она перейдет в непорочное зачатие".
      Стол на коротких ножках, под который наши не помещались, постанывал от напитков и яств. Тост гнался за тостом - один провокационней другого, но воспринимались они под ха-ха. Играли, словно дети, в "бутылочку", напропалую кричали "горько", плясали до упаду. Благо, захватили бундесовый двухкассетник и приличное тра-ля-ля. Ближе к полночи, когда пришла пора закрывать наш корпус, хозяин предложил очень стратегический план: пойти парами проветриться - погулять.
      Вернулись мы, конечно, к закрытой двери. Тишина в коридорах. Полуотодранные обои. Поскрипывания и стоны за дверями. Бордель. Ключи - у подруги, где она - неизвестно. То была тривиальнейшая ловушка. Классика подлянки. Делать нечего - пошли ко мне. Леночка без всякого жеманства разделась до рубашки и просочилась в постель, предупредив, что ей только шестнадцать и мужчин у нее не было, а мне она просто верит. И я, немного ее помиловав, потомив глубоким петингом и помяв упругое тело, пожалел - не тронул.
      А теперь вот уже год никак не могу ее встретить. Телефон стал отныне моим заклятым врагом.

*

ИЮНЬ

      Мы шабашили тем летом в небольшом поселке на берегу Амура. Бригада была небольшая - шесть человек. Дачный поселок был тоже совсем невеликим, но уж больно неухоженным. Там рядом стояла полупустая деревенька со стариками в активе, а в дачном поселке - в основном, хозяйки да дети. Так что работала наша бригада в две смены, почти на износ. Как-то стихийно мы разделились на две группы: А и Е. Алкоголиков было всего двое - я и Степа. Так что передвигались от дома к дому по ходу работы мы как альпинисты - в связке. Все от души удивлялись нашей поразительной схоженности. Порой - очень даже громко удивлялись. А хозяйки иногда попадались просто интересные.
      Одной мы вставили несколько стекол (видно так протестовали братья-бульдозеристы, что она никак не могла выбрать из них лучшего), а я даже вырезал алмазом серп и молот. Между прочим, и трезвый не всегда такое сумеет. Но она - будто не врубается. Малопонятливая или жмотка. Заплатила, как полагается, а потом вынесла собственные соленья: угощайтесь, ребятки. Ну, просто садистка.
      А другая хозяйка, постарше, пока я в сельпо отлучился, попросила Степу крышу починить. Натурально, он с этой крыши немного упал. Меня не было рядом - и никто его не поймал. Мы же в свя-я-з-к-е-е, или по-альпинистски не понимаешь, кошелка? Степа отделался вывихами, а потом выяснилось - и ребром. Так вообще-то грудь у него не болела, но было трудно вдохнуть полной грудью. Вздыхал дробно - за четыре приема. Одна из хозяек шутила, что Степа влюбился с полоборота, и вообще, мол, у нее натоплена банька. Лучше бы поднесла нашей сборной.
      Если к кому из хозяек приезжала сестренка или дочка, то другая четверка заметно оживлялась и производительность резко росла - надо ведь покрасоваться, хвосты распустить.
      Был там Виталий, так он, паразит, рассказывал нам натощак про такую наездницу из приезжих, что я сразу зауважал студенток. А ее подруга помладше творила, мол, с ним разнообразные чудеса и в полисаднике вечером, и в стогу, но при том сказала, что заниматься этим самым всерьез будет только с законным мужем. Если ТАК не хочешь - тогда извини. Ну, а зачем Виталику дополнительная головная боль, сам подумай.
      А мы, со Степой трудились всегда равномерно.
      Но печень у меня до сих пор побаливает.

*

ИЮЛЬ

      Инженер Комков сидел напротив меня, вертел в руках граненый предмет и говорил, говорил.
      Он тихо ненавидел компании, в которых последнее время все больше вертелась его жена - художница Катя. Особенно ярили Комкова бывшие женины одноклассники, которых он знал как облупленных и которые успели уже почти все развестись по два раза.
      А Катишь давила на то, что их общая Юлька - при бабушке. Его, мол, закрутила в конец и завязала узлом работа, а ей "всегда бывает с ними очень интересно".
      Знаешь, рассказывал мне инженер, давя сигарету за сигаретой, какая щас следующая (после курева) эпидемия у фемин? Авто-елки-палки. Причем на права сдать сразу, дуры, не могут. Тянут кота за ус и раз, и два, а может - и три. Пока их как следоват не объездят кому не лень.
      …Они жили вместе только ради послешкольного покоя Юльки - маленькой прелестной мартышки. Но то была полунадрывная иллюзия, а на деле - театр юного зрителя на дому.
      Свое одиночество в собственной семье Комков остро переживал. Временами ему просто хотелось выть на нахальную луну. Или пустить в ход ржавеющий с комсомольских лихих времен финарь.
      Но все чаще и чаще - до подколенной слабости - его захлестывала апатия и жалость к себе, талантливому и непутевому. Сегодня был как раз такой вот привычный случай. Праздник души. Именины сердца.
      "Может быть еще по сорок капель, пока супруга ТАМ жмет на педаль, если, конечно, не возражаешь, а?".

*

АВГУСТ

      С некоторых пор Маргарита Петровна стала ощущать себя соломенной вдовою. Ее муж практически не вылезал из служебных поездок. Командировка следовала за командировкой, причем - длительные и на дальние полигоны. А столичная жизнь шла своим накатанным кругом. Заметим, однако, что с деньгами проблем не было - семья не бедствовала.
      По краям дачного участка Маргариты Петровны жили прекрасные соседи: слева и справа. Когда сына одних соседей - справа - забрали в армию, Марго на проводинах в шутку пообещала верно его ждать. Но прошло ровно полгода и она поддалась энергичному весеннему щебетанию соседа слева, поскользнулась, а затем закружилась в горячем вихре. Эти "два года верности" пролетели, как летний сон.
      И вновь в ее калитку и сердце уверенно постучали. Соседи справа позвали на встречу дембеля.
      На свою дачку возвращалась уже под утро - на цыпочках, тихо смеясь и цыкая в ответ на размашистое шлепанье босых ног именинника.
      Так и металась ее душа отныне слева направо.
      Уместный вопрос: а дети? Что ж - дети. У них уже свои семьи, годами гноящиеся проблемы - своя кудрявая жизнь.

*

СЕНТЯБРЬ

      Нашу тридцатидвухлетнюю, пригожую "англичанку" Алису Николаевну невзначай обидел собственный муж. Он опустился до затрещины после "анонимного" звонка, сделанного одним милым гаденышем-десятиклассником.
      А началась вся история с того, что во время летних сельхозработ в яблоневом саду эту самую Алису освоил ее любимый ученик Иннокентий. Но Кеша оказался пошлым хвастуном и, к тому же, сразу возомнив себя крутым повелителем, начал требовать от нее полной покорности, что было явно не для школьной среды. Он не считался ни с местными приличиями, ни с домашними обязанностями "англичанки". В результате Алисочка быстренько перевела решение половых проблем в телефонный режим и взяла в нашем классе себе другую группу - уже без Кеши. Динамила его, не отпуская с привязи, почти целый год.
      Паренек понемногу распустил нюни, неуклюже преследовал ее, а потом совсем раскис: от отчаянья или по природной дурости, позвонив мужу, щедро посыпал соленую правду на подсыхающие струпья супружеских подозрений. Наверное, Иннокентий, выплеснув свою обиду по поводу потолочного воспитания в школе, резко облегчил пузырь своей души. Но следствием этого звонка явилась та самая злополучная домашняя выволочка, что обрушилась на Алису.
      Слово "шлюшка" - не воробей.
      Ей не оставалось нечего иного, как соответствовать всю оставшуюся молодую жизнь этому черному слову - несправедливому изначально. Там, в яблоневом саду был минутный порыв, крик женской души. А здесь - верная подруга, которая жила одна и от широты души помогала отвечать на главный вопрос популярной телевикторины: "Где?"… Чем? - всегда было в достатке. Когда?… - время тоже можно было найти. И поэтому в каждом школьном выпуске у нее сам собою находился любимый ученик, которому она как бы невзначай сворачивала целку.
      А подруга Алисы Николаевны лишь подсмеивалась в усы: "В сентябре жизни малинка слаще".

*

ОКТЯБРЬ

      Надежда - странная женщина.
      Она никогда не была замужем, уверяя всех своих подруг, что мужчины - козлы, и ребенка она конечно же хочет, но замуж - ни за что на свете.
      Сказано - сделано. Взята путевка в дом отдыха "Белые ночки" и билет до станции Лоо - Лучше Отдыхать Одной.
      Солнце, отличная кормежка, под боком ластятся море и врач.
      Следующей весной у Надин родилась здоровая дочь Александра.
      Единственной и незабвенной любовью нашей Нади, пронесенной через годы, остался Поэт. Вокруг этой души - все ее помыслы и разговоры. Он да ворвавшаяся в сердце дочка быстро там ужились и как бы дополнили друг друга.
      По надиным представлениям и словам, живое пространство вокруг - вся земля - навсегда переполнена до краев его курчавостью, неистовой мыслью и красотой. Наденька чутко и остро чувствует, что и она, и даже шибко подрастающая Александра в чем-то виноваты перед ним. Каждая - по своему. И непременно должны рано или поздно вернуть ему этот долг.
      Течение черной речки времени уже довольно далеко отнесло их от Поэта. Или наоборот, через бездну пространства и времени, словно ТОТ черноморский прибой, припаяло к нему намертво.
      И случающимся у Надежды гостям она иногда предлагает разом с нею светло подумать о нем - и улыбнуться вместе.
      Улыбки же в этой семейке - необыкновенные.
      А ямочки на щеках у Александры - поглубже.

*

НОЯБРЬ

      Давно отгремело лето, старые друзья понемногу угомонились и наконец-то прислали мне приглашение на выезд. И вот я приехал "на запрошение" из Хабаровска в Краков.
      Повозив-помотав до упора по древней столице, хозяева вверили меня своей соседке по дому Гражинке, студетке-этнографке Ягеллонского университета. И закружила меня легкая поземка по польской земле. Чем это кончилось - пока не скажу, но зачалось с того, что Гражинка потянула меня, как диковинку - дальневосточного сибиряка - по знакомым да родственникам.
      Самым живописным из них был дедушка Марек. Захватил он нас на несколько дней. Над моей постелью почти во всю стену было предусмотрительно воздвигнуто огромное живописное полотно о славных временах походов Пилсудского.
      Поляки там все - на белых конях. Буденновцы - повержены. Лужи неестественной крови на снегу. Жестокая бойня братьев-славян. Во имя чего?
      И мы с Гражинкою ночами бились "насмерть" под этой бравурной картиной. Она только чудом не свалилась на нас (беззащитно-бессильных, в первый же вечер окропивших белоснежную простыню). Потом мы грешили и каялись, причем каялись многократно. А закончили свой сладкий путь в Ясной Гуре, где осенила Матка Боска Ченстоховска, и где нас, спохватившись, настигли гражинкины родители после того, как им по-соседски чистосердечно стукнули.
      Потом словно в обратном кино мелькнули Варшава, Краков и Брест.
      А будущим летом Гражинка едет в Японию через Москву и Хабаровск.

*

ДЕКАБРЬ

      Алеша вернулся в глубоко заснеженный город из своих долгих странствий с убеленными, "сенаторскими" висками и с сердцем, которое чудом не разорвалось от бешеной гонки предшествующей жизни. Сегодня он сидит, пьет наваристый чай с лимонником в милом, до подреберной боли знакомом доме - в гостях у мамы той девушки, от которой он когда-то позорно бежал куда зенки глядят.
      - Моя доченька в прошлом годе разбилась с друзьями в авто.
      Замуж Мариночка так и не вышла - ты ведь уже уехал, а в свою "железку" она так и не поступила. Но вообще-то ей было не до учебы.
      Алешенька, скажи, неужели тогда, еще перед встречей с Маришкой, я была у тебя самой первой женщиной? А знаешь, ведь я это смутно почувствовала через твою напускную браваду.
      Они молчали. Молчали, молча пили "лимоновый" чай. И эта тишина была самым живительным уговором… Потом резко щелкнул выключатель.
      - Ну, иди же ко мне, мой беглец, мой хороший и блудный.
      И Алеша утешал, утешал и утешал ее. Как это сделать - он, желанный, знал лучше всех.

* * *